Menu

"Признание в любви" - об А.А. Гончарове

В 2018 году в Российском институте театрального искусства - ГИТИС - вышел сборник "АНДРЕЙ ГОНЧАРОВ: УЧИТЕЛЬ И СОЗИДАТЕЛЬ" (Составители: К.Л. Мелик-Пашаева, А.В. Ахреев). "Эта книга посвящена столетию со дня рождения Андрея Александровича Гончарова, выдающегося русского режиссера и педагога. Масштаб личности Андрея Александровича огромен, что не могло не сказаться во всех проявлениях его таланта - режиссуре, педагогическом мастерстве, общественной деятельности, литературных изысканиях, публицистике. Андрей Александрович остался в памяти многих коллег, учеников, впитавших в свой творческий генотип его заветы..." В одну из глав данного сборника, которая называется "Признание в любви", вошло большое интервью Ольги Прокофьевой о своем мастере.

 

 Ольга Прокофьева

 ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

   У меня своя специфическая история поступления на курс Андрея Александровича Гончарова. На втором туре Владимир Давыдович Тарасенко, педагог мастерской Гончарова, меня сразу отсеял – больше я не представляла никакого интереса. А это был уже второй год моего поступления. Я считала, что за год я возмужала, многое поняла про жизнь, поэтому несколько поменяла репертуар и поступала, как любой абитуриент, во все театральные ВУЗы Москвы. Параллельно набирала Ирина Ильинична Судакова. Она что-то во мне заметила, и я дошла у нее до конкурса. Но звезды над нами – то выстраиваются в ряд, то не выстраиваются – не зря со временем мы становимся суеверными, потому что порой твоя судьба зависит от нюансов. Так случилось и со мной.

   Наша десятка зашла в зал, я была в боевом настроении, мне нравился ГИТИС и Ирина Ильинична очень нравилась. Судакова, несмотря на то, что нас было много, уже со второго тура всех знала по фамилиям, и это было очень трогательно. И вот я слышу: «Прокофьева!». Выхожу на сцену, и в этот момент кто-то аккуратно заходит в зал, подходит к комиссии и что-то Андрееву (а он председатель комиссии завкафедрой!) шепчет на ушко. Тот говорит: «Да, да…» и выходит – то ли к телефону, то ли зачем-то еще. Но все продолжается. И тут в моей маленькой головке сразу возникает печальная картина будущего обсуждения, когда завкафедрой даже не вспомнит меня. Я, конечно, прочитала отрывок и какой-то этюд сделала, но конкурс не прошла. С мыслью о Гончарове я к тому моменту тоже распрощалась, поэтому, порыдав еще раз, залив слезами подушку, я сказала маме, что останавливаться на этом не буду, работать и терять еще год я не хочу и поеду поступать в Ярославль, где нас, слетевших с московского конкурса, ждут. На следующий день или через день я иду в институте по коридору за своими документами, и именно в этот момент мне навстречу идет Ирина Ильинична Судакова и обращается ко мне своим грозным голосом: «Прокофьева!» - «Да, Ирина Ильинична, здравствуйте… я, вот, за документами…» - «Идите к Гончарову! Он сейчас в своем театре добирает в актерскую группу, потому что он не очень доволен, что ему набрали. Идите туда и читайте, только ярче, ярче, ярче!»

   С тех пор я частенько применяю этот громогласный афоризм: «Прокофьева! Ярче! Ярче!» Благодаря хорошему пинку иногда приобретаешь крылья. Она дала мне такой пинок, что я, несмотря на то, что в театре все было закрыто, минуя проходную, через какую-то щелку в заборе, через черный малый зал (кто меня вел?) пробралась туда, где стоял долговязый второкурсник Митя Николаев со списком. Он повторял: «Все, все! Сейчас идут последние!», но я заставила его вписать моя фамилию в какую-то мятую бумажку: я так вцепилась ему в руку, что он в конце списка все-таки дописал «Прокофьева» и ушел, сказав: «Все!» На сегодня все!» Что это было? Скромность, как говорится, украшает, но иногда смелость берет города! Таким образом, каким-то чудом я оказалась в числе последних 13-ти или 14 человек, которых повели к Гончарову.

   Он слушал в большом фойе перед своим кабинетом. Сидел большой ареопаг педагогов. Мы расселись на стульчиках по бокам. Тут и состоялось мое первое знакомство с Андреем Александровичем. Гончаров взял паузу, ковырялся, кряхтел. Я, конечно, знала его по фотографиям, но тут впервые услышала все характерные звуки (показывает), которые он издавал, увидела его жесты. Стояла тишина. И, Наконец, он, не обращая внимания на списки, ничего не читая (он никогда это особо не любил), окинул всех взглядом, посмотрел на лица и в меня первую ткнул пальцем и поставил пред собой. Читала я очень долго, много, все, что у меня было. А поскольку я серьезно подошла к поступлению, у меня было три-четыре отрывка из прозы, и стихов штук шесть-семь, и басни две. Я была стройная молодая блондинка, у меня были длинные, по локоть, специально распущенные белые волосы, и я со своей внешностью начала читать «Свинью под дубом». Я услышала его смех, эхом сразу отозвались педагоги. (Потом на курсе мы часто замечали, что сначала всегда смеялся Гончаров, а потом начинали смеяться все педагоги.) Это мне помогло, и он начал слушать все, что у меня было. Потом так же пальцем усадил меня на стул.

   Дальше мне сказали только, в какое время подойти в ГИТИС, я уже была знакома с Валентиной Георгиевной Ильиной (Багировой), которая была хозяйкой в нашем деканате, нашим серым кардиналом, которая могла и «плеткой отхлестать» и прикрыть, когда нужно (светлая ей память!). Не вынимая изо рта сигарету, она распорядилась: «Прокофьева? Ну, давай, неси сюда документы!» В ней были невозмутимость и юмор. Помню, со своей неизменной сигаретой она заплывала в аудиторию, где репетировал курящий Яшин, и говорила: «Сергей Иванович! Сколько раз повторять? Курить в аудитории категорически запрещено!», и тот, как ученик, быстренько тушил свою: «Валентина Георгиевна, все-все-все…»

   Таким образом, Валентина Георгиевна озвучила мою судьбу, а у меня просто ножки подкосились и я в коридоре сползла по стеночке на пол. С тех пор точно знаю, как реагирует человек на радостное событие: нет никакого восторга, не хочется ни прыгать, ни скакать, ни кричать. Вот таким было мое поступление на курс к Андрею Александровичу Гончарову.

   А потом нас на месяц отослали на картошку с напутствием Владимира Давыдовича Тарасенко: «Не дай Бог там пятьдесят граммов чего-то, будет тут же сказано Гончарову, и вы отчислены». Хотя предыдущему курсу, как гласила легенда, он якобы отправил в колхоз, где они погибали от холода, ящик водки. Мы тоже мерзли в бараке и тайно покупали всего одну бутылку на 12-13 девчонок. Потом, правда, когда простудившиеся заболевали и уезжали, и нас становилось меньше, все равно покупали одну бутылку.

   На первом занятии собрали всех педагогов. Мы еще застали Бориса Дмитриевича Воронова, который когда-то, в каком-то драмкружке преподавал у самого Гончарова. Состав был великолепный – Тарасенко, Я шин, Судакова, через полгода появился Марк Анатольевич Захаров. По мановению чудесного пальца Гончарова, я оказалась в его мастерской и поверила ему, как верят родителям. Нас, кончено, пугали страшными историями о том, какой он громогласный, суровый, но все мы сразу были в него влюблены, верили ему и очень хотели учиться и работать. Я до сих пор благодарна Андрею Александровичу за то, что он взял меня на курс, одну выбрал из той группы добора, больше никто не прошел.

   Мастера работают по-разному. Тут как кому повезет. Женя Симонова, которая училась у Катина-Ярцева, рассказывала мне, что с первых занятий его студенты оказывались в атмосфере любви, добра, он давал им понять, что они лучшие из лучших, и только потом, постепенно, начинал снимать с них стружечку. Гончаров был жесткий, порой жестокий. Но если Жене Симоновой было с чем сравнивать – после Катина-Ярцева она попала к Гончарову, - то мне не с чем было сравнивать. Мне казалось, что так и воспитывают, так и занимаются со студентами. Конечно, иногда мы страдали от его крика, но что касается меня, то я, может быть, меньше давала поводов для этого. Я так «проголодалась» за тот год, когда не поступила, так хотела учиться этой профессии, что не пропускала ни одной лекции, мне все было интересно. Наш брат ведь быстро расслабляется после поступления, а это всегда вызывает гнев педагогов. Гончаров сам был очень дисциплинированным человеком и приходил к нам очень часто, он не был свадебным генералом. Три раза в неделю, редко – два, мы его ждали. Каждый день с нами была его гвардия педагогов, которые на всех нас хватало. Даже Марк Анатольевич Захаров встречался с нами два-три раза в неделю. (Мы же знаем, что на некоторых курсах появление мастера – это праздник. Меня не раз звали преподавать в ГИТИСе, и очень солидные люди, но я не понимала, как можно туда «забегать».)

   Я не была любимицей Гончарова. Стояла предпоследней по росту среди восьми девочек, седьмая, сзади. Не была типажом Дорониной. У нас были все высокие блондинки – Ирина Дудкина, которая сейчас служит в Театре Гоголя, Лариса Борушко (светлая память!), пара полненьких артисток, одна из которых с каким-то намеком на Гундареву, дородная, народная, пышечка. Я не была похожа ни на тех, ни на других, я была метр шестьдесят восемь, а он сам очень высокий человек, поэтому меня почти не подмечал.

   Гончаров сразу сказал, что у меня несоответствие внешних и внутренних данных – ярко острохарактерная, а внешне стройная, худая с белыми волосами. Чтобы нравиться Гончарову, я делала этюды в основном характерные, где все время «покрякивала». Надо было соответствовать требованию мастера, потому что рядом парили высокие лебеди-блондинки, и этих облаков, я понимала, мне не достичь. Я заняла свою зону – ему нравилось, он подхихикивал. В середине первого курса посмотрели на посещаемость, увидели, что я самая ответственная, и сделали меня старостой. Мне не нравилось этим заниматься, надо было своим однокурсникам ставить в журнале пропуски, могла вызвать Валентина Георгиевна и допрашивать, где был тот или этот, а я должна была говорить, где они были. Это было сродни стукачеству, поэтому я начинала рыдать, а Валентина Георгиевна отмахивалась от меня: «Ладно, Прокофьева, иди!» Мы потом с Таней Ахрамковой, старостой режиссерской группы, оставались на этом посту до конца, руководили всеми, в том числе и мужчинами.

   И все-таки Гончаров меня не замечал, не привечал, была у него влюбленность в высоких девушек – Иру Дудкину, Ларису Борушко, им многое прощалось. К некоторым у Гончарова была какая-то трогательная предвзятость. Но с каждым годом она менялась. На первом курсе он очень любил двух мальчиков, потом начал их больше остальных ругать, другие появлялись. Кто-то трудом своим рос дальше. Мне он тоже пятерку поставил на первом курсе, и наши отношения стали прозрачней – хоть и ругал, не замечал, но пятерку поставил, а это было почетно, на оценки он был скуп.

   Когда Яшин взял для работы повесть Васильева «Завтра была война» меня распределили на Валендру, на «синий чулок». Я опять дома порыдала, потому что все мои однокурсницы играли девятиклассниц. Я понимала, что театры ищут молодых Джульетт – и вот они все девятиклассницы с косичками! А у меня волосы были затянуты в какой-то пучок, серый костюм – таких артисток во всех театрах много. Но Сергей Иванович Яшин сделал великую работу, он со мной много возился, роль состоялась и была отмечена на кафедре. Так что в результате это был не минус, а наоборот плюс. И Гончаров, благодаря этой работе, взял нас, двух актрис – Лену Мольченко и меня, в театр. А ребят взял четверых, но Андрей Арзяев ушел в армию и потом в театр не вернулся, Толя Лобоцкий до сих пор служит, Гоша Исаев ушел из профессии в бизнес. Денис Карасев пошел к Эфросу на Таганку, где руководство обещало дать отсрочку от армии, но потом все-таки ушел в армию, а когда вернулся, Эфроса уже не было, и, по-моему, он попросился к Гончарову, но тот его не взял (если я не заблуждаюсь). Но взял Марк Захаров, который никого не пригласил с нашего курса, и это было обидно, потому что все были в него безумно влюблены.

   Я училась, училась, училась… Мне нравилось учиться, мы все успевали: были и романы, была и своя жизнь, и театральная московская. Я любила во всем копаться, искать главное, особенно когда появился Марк Анатольевич. Приходилось делать отдельные этюды для Гончарова – по Станиславскому, от внутреннего к внешнему; и для Захарова – по Чехову, от внешнего к внутреннему: сначала дать формочку, а потом уже ее наполнять содержанием. Захаров мог очень похвалить за форму, даже если содержания не хватало. Этот синтез разных школ делал великое дело, потому что мы разминали, расцарапывали себя изнутри по Гончарову, а у Марка Анатольевича сочиняли форму, и из этого винегрета иногда получалось что-то стоящее.

   Когда я оказалась в театре, я поняла, что есть два разных Гончарова. Будучи студентами, мы брали на себя смелость сокращать дистанцию в отношениях. Например, когда в сессию, накануне общеобразовательных экзаменов, Гончаров уже «завтра» просил нас что-то подготовить, все (а я была староста, и ко мне сразу обращались) просили: «Оля! Невозможно завтра! Завтра надо выучить историю зарубежного театра!» И мы даже не звонили, а сразу втроем-вчетвером шли на Бронную к нему домой: «Андрей Александрович! Завтра мы сдаем историю! Можно мы завтра сдадим, а этюды, что вы задали, покажем не завтра, а через два дня?» Он сразу кричал своей жене: «Жуковская! Ну-ка, выходите!» - и нам: «Сейчас будете рассказывать!» Жуковская должна была вытащить все, что есть в холодильнике. Вера Николаевна еще очень хорошо пекла, у них всегда были какие-то пирожки. Все ставилось на стол, мы рассказывали о своих проблемах, а Гончаров всех хотел накормить. Я-то была подмосковная девочка, иногда ездила домой, и меня там ждала домашняя еда, а многие ребята, конечно, жили впроголодь в общежитии. Дома он был абсолютно другой – какой там крик?.. Весельчак!.. В каких-то полосатых носках… халат… барин!.. Все время с нами шутил… Вера Николаевна бегала… Это был один Гончаров. В институте другой. А в тетаре…

   Даже подойти к его кабинету было не принято, чтобы – не дай Бог! – не поняли превратно: «Что это? Артистка за ролью зашла?» Впрямую таких интриг не было, но в воздухе это все равно висело.  Прийти и о чем-то спросить, могло означать: «А это ли она имела в виду?» Казалось, театр большой, труппа более 80-ти человек, но субординация была твердая, и не могла не быть, иначе бы все разваливалось – невозможно, чтобы каждый бегал со своими носовым платком к Гончарову. Здесь была другая, взрослая дистанция отношений. Была, например, солидная литчасть, которая имела свое мнение, и Андрей Александрович их спрашивал, с ними советовался. Вспоминаю один случай. У нас дача в Жаворонках, и там же недалеко, через речку, пансионат «Сосны», в котором Гончаров летом подлечивался. Мы ездили на речку купаться. Как-то помню, мы были там с кем-то из театра, и я говорю: «Слушайте, а здесь недалеко – вот буквально сюда, направо – Гончаров! А мы - налево! Давайте купим огромный арбуз, нагрянем! Человек в больнице… лето… Все равно отпуск!» И в последний момент мы подумали: «А так ли нас поймут? А вдруг что-то просить пришли? А вдруг надо о каких-то ролях поговорить?» То есть, если бы я была студенткой, мы бы ввалились с этим арбузом к Гончарову, и опять это был бы тот прежний человек. А теперь я стала актрисой театра, и все было совсем по-другому. Это, правда, не я первая подметила, но он к нам более жестко относился, когда брал в работу.

   Когда репетировала какой-то спектакль, все болячки, все кнуты, все подзатыльники доставались именно его ученикам. Больше всех на сцене он пинал нас, оскорблял, третировал. Что тут поделать? Такая личность! Гундарева в своей время сказала: «Женщина, когда рожает, тоже сильно кричит! Он рожает спектакль, поэтому на всех кричит!». Гнев его был страшен, мы все его очень боялись, да и время тогда было другое. Сейчас новое поколение смотрит на вещи иначе: «Ну, не сложилось в этом театре – есть другие театры, есть кино». В наше время, в 90-е, кинематограф умирал, в планах стояло по две картины в год, и мы, кроме работы в театре, практически ничего не имели.

   Повезло, что в театр через год пришла Татьяна Ахрамкова. Она поработала у Марка Анатольевича на экспериментальной площадке, которая скоро закрылась, а у нас появилась пьеса на десять женщин – принесла одна актриса. Стали думать, кому бы предложить поставить, и возникло имя Тани Ахрамковой – нам почему-то казалось, что эту пьесу должна делать женщина. Это был первый год работы в театре, сохранялся еще студенческий шлейф отношений. И мы опять позвонили в дверь на Малой Бронной: «Андрей Александрович, так и так, хотим вот это делать, не откажите в любезности, вот пьеса!» Он, правда, нас уже не пригласил, потому что две артистки были уже не его студентками, но пьесу взял, прочитал и сказал: «Валяйте, пробуйте!» Так Таня Ахрамкова появилась в театре и после этой работы в тот же год поставила «Круг» Моэма, хотя Гончаров хотел сам это делать. Известно, что две трети работы обычно делали другие режиссеры, «разминали», а постановщиком уже был сам Гончаров. Это было данностью театра, по этим законам делал спектакли Юра Йоффе, Сергей Иванович Яшин иногда… И Таня так же «разминала» «Круг», но когда он посмотрел окончательный вариант, то сказал: «Нет, я в это вмешиваться не буду, пусть доделывает Ахрамкова». Он почему-то считал, что эта работа не получилась, побоялся ввязываться, но как ни странно (в театре все неожиданно!), работа вдруг прозвучала, все заиграли, сложился жанр. Таня как ученица марка Анатольевича вставила туда много придумок, всяких интересных вещей, работа получилась, и Таня осталась в театре.

   Мой старт в театре состоялся, когда Женя Симонова ушла в декрет, и Гончаров сразу дал мне большую роль в «Жизни Клима Самгина». Это был серьезный ввод, практически еще студентки, что придало мне уверенности. В этот же год он позвал Яшина перенести в театр наш спектакль «Завтра была война», правда, Сергею Ивановичу он оставил роль режиссера, а сам подписался как постановщик. Он, конечно, там многое переделал, доделал, и Сергей Иванович говорил нам: «Это мой учитель. Я просто рад сделать такой подарок, хотя моя фамилия тоже есть в афише». Это было так благородно, что мы искренне восхищались, и я поняла: наверное, так и надо существовать в этой профессии. Если делиться, все вернется сторицей. Потом был перенос в филиал «Блондинки» Гинкаса с Ирой Розановой, куда я ввелась. Целый сезон мы репетировали «Дело» с Петром Наумовичем, потом они поругались, и он ушел доделывать спектакль в Вахтанговский театр. Я работала не с Гончаровым, но была сразу востребована. И так каждый год, хотя и не все мои работы доходили до финиша, как в случае с Фоменко. Еще два-три режиссера, с которыми я работала, не дошли до финиша, но как-то такие вещи были по-гончаровски приняты. Работа у меня была всегда, Николай Николаевич Волков захотел поставить спектакль как режиссер, я у него играла главную роль в «Месте для курения» по Славкину в филиале театра.

   Конечно, Гончаров следил за тем, чтобы все актеры были заняты, но в его спектаклях я долго не работала. Потом были «Валенсианские безумцы» опять с Ахрамковой, «Любовный напиток» - Гундарева, Симонова, я, Орлова. Гончаров своих учеников меньше брал в работу, чем, допустим, Женю Симонову, Наташу Гундареву. Вытаскивал кого-то из Риги, Тбилиси, как Веру Бабичеву взял откуда-то сразу на доронинские роли, но потом поиграл с актрисой и жестоко забыл.

   У тех, кто был без опыты или без студенческой «прививки» Гончаровым, были сломаны судьбой. Не мне судить, это нем моя биография, но Гончаров выливал свой гнев на ту или иную актрису, ей, естественное, казалось, что так жестоко и грубо разговаривают только с ней, что это слышал весь театр и этого великого позора она не переживет. Так ломались и уходили актрисы, Таня Паппе и другие. А мы с «прививками» выживали при его крике! Когда мы репетировали «Жертву века», он, конечно, не мог кричать на Гундареву, но Охлупин молча пару раз швырнул стул в сторону зрительного зала. Больше Гончаров к Охлупину не обращался, этого было достаточно, чтобы звучало: «Хорошо! Все хорошо!» После этого Гончаров только подходил к Иоффе и шептал: «Просто скажи ему, чтобы он левее встал и все!» он знал, как и с кем общаться. При его патологической любви к Наталье Георгиевне и Армену Борисовичу, он не мог делать им замечания, немножко журил Александра Сергеевича Лазарева, и поскольку вокруг были одни народные артисты, мастер-класс можно было показывать только на мне.

   В этой работе я была девочкой для битья: все – не так, одно слово – сразу не так. Я помню, как дома сходила с ума: я даже не понимала, какие буквы я говорю, не то, что смысл фразы, настолько я их уже зарепетировала, замылила. Я потеряла канву и смысл. Но рядом была Гундарева, была Симонова: «Не смей! Не уходить! Вперед! Здесь громче! Видишь – он не слышит!» Я говорю: «громче получается не органично» - «Да иди ты со своей органикой! Громче говори и все!» Наташа Гундарева однажды сказал: «Мы тут как на войне. А чем страшнее война, тем сплоченней люди. Там нас расстреливают, а здесь мы перевязываем раны друг другу». Действительно, кто знает наш театр, считают его уникальным с точки зрения закулисной атмосферы. У нас она роскошная – мы дружны! Это определяют личности, такие, как Евгений Павловна Симонова, например. После спектакля «Завтра была война» она рыдала так, что потом мы очень сдружились. Она крестная мама моего сына, моя пожизненная подруга, и я все, что можно – позитивное, хорошее, интеллигентное, высокое – впитывала из общения с ней, «слизывала» с ее поведения: как порадоваться за другого, как поздороваться в театре. Мне это безумно нравится – так общаться, так дружить, так радоваться. Я подхватывала то, что здесь уже было создано. Теперь приходят новые молодые артисты и, наверное, за мной подглядывают, если я кому интересна. Нельзя не соответствовать духу этого театра.

   Я скучаю по репетициям такого уровня. Не по крику. Я больше люблю пряник, чем кнут. Меня больше хвали, и я, не теряя бдительности, буду еще больше удивлять. Гончаровский кнут меня порою уничтожал, но это был мой "папа« (так мы и звали его на курсе), а родителей не выбирают, и поэтому мы любили его даже во всех этих жесткий проявлениях, хотя рядом с любовью жил холодный страх. Мне не хватает его мастер-класса, на его репетициях всегда сидели стажеры, студенты. Репетиции с ним были продолжением учебы. Современные молодые режиссеры на вопрос актера: «Как я это сделаю?» - отвечают: «Это твое дело. Я тебе сказал, а ты делай!» Тебя этому учили». Поэтому сейчас я с удовольствием репетирую с Леонидом Ефимовичем Хейфецом, потому что его спектакли – это глубокий психологический театр; за его рамки он не выходит, но этот театр имеет право на существование, у него есть зритель. Он сделал удачный спектакль по А.Миллеру «Все мои сыновья», в котором я получила премию «Московского комсомольца» за лучшую женскую роль. Это не какое-то «ретро». Хейфец занимается только артистом, его внутренним миром, что всегда делал и Гончаров. Мне жаль тех, кто, может быть, никогда не встретится с такой школой и с такой режиссурой. Новой режиссуре порой скучно заниматься артистом, искать вместе с ним, открывать в нас другие грани, «расковыривать» нас, а Леонид Ефимович говорит: «Нет, эту Прокофьеву я видел, ты мне вот еще такую Прокофьеву дай!» Кто мне сейчас это скажет? Уже никто. А Гончаров был такой, и нам досталось много важного от него. Он оставался педагогом, он постоянно хотел нас открыть в новых качествах. Как надо любить артиста при этом, при всем его крики, оскорблении! Как надо этого хотеть!

   Конечно, сегодня есть и талантливые молодые режиссеры, и иногда попадаешь на интересные и даже классные спектакли. Как и в прежние времена – были и у Гончарова средние спектакли, и Марк Анатольевич про себя говорил: «Я делал всегда очень хорошие спектакли, хорошие, иногда средние, плохих не делал».

   Хочется признаться в любви к Гончарову. Часто мы делаем это позже, чем надо, но это лучше, чем никогда. Он мало хвалил впрямую. Но прекрасно знал как психолог, что надо вслух, среди своих (в репчасти, в литчасти) кого-то похвалить, отметить чью-то работу. В тетре сразу возникало другое отношение к этому человеку. Вообще всегда всему задавался высокий уровень, никогда не забывалось, что люди здесь заняты творчеством и искусством. Это всегда звучало, об этом много говорилось, и никогда не покидало ощущение, что уже с порога ты входишь в такое заведение, где и одеться надо поприличней. (Марк Анатольевич тоже поддерживает эту традицию. Он своих новых артистов вызывает к себе в кабинет и деликатно, со своей иронией, говорит, как ходить, как общаться, как друг к другу обращаться. Пусть это говорится в шутку, но артист, который только пришел, «усвоит» это все и будет придерживаться правил.) Так что, при всех противоречиях гончаровской натуры, в театре существовал высокий этический режим.

   Он мог обозвать при всех: хлестко, жёстко, жестоко, но никогда вульгарно. И при этом он ценил артиста и подбирал коллекцию хороших артистов. Никогда не говорил: «Вас никто не держит!» До последнего терпел, даже того, кто грешил рюмочкой, как Сашу Фатюшина, у которого бывали «крены». Шел к директору в кабинет: «Берите, лечите!» (Марк Анатольевич в этом смысле беспощаден, сразу убирал из поля зрения.) Умел помочь людям, особенно, если в кого-то был влюблен. Надевал ордена, шел в разные инстанции, выбивал звания, решал квартирные вопросы, помогал с армией. Мог позвонить Джигарханяну: «Надо похлопотать!» И Армен Борисович уже шел, жонглировал стаканами перед каким-нибудь военкомом. Наталья Георгиевна выбивала телефоны, когда еще городские телефоны были большим дефицитом. Времена были трудные, и артистам это очень помогало.

   Несколько раз я слышала от режиссеров: «Ну, вас, гончаровцев, сразу видно! Вы такие жилистые. У вас какой-то стержень внутри!» Я всегда думала, что это не про меня, а оказалось, что тоже видно. Гончаров научил нас быть не только талантливыми, но и выносливыми. Выносливость – составляющая таланта, и бывает, что она главнее. Гончаровские спектакли репетировались много, он мог себе это позволить как художественный руководитель. Если что-то не получалось, брал паузу, делались-переделывались декорации, менялись актеры. И это превращалось в полгода, в шесть-восемь месяцев, репетиции были бесконечные, каждый день. Такую дистанцию надо было пробежать, и этот навык бессознательно вошел в нас. Я смотрю на нынешних молодых – они как-то быстро выдыхаются!

   У Гончарова была мастерская совместного обучения, и это очень помогало. Мы, естественно, не выбирали, так случилось, что я училась на режиссерском факультете. Меня часто спрашивают: «Так вы режиссер по профессии?» А почему вы ничего не ставите?» Я говорю: «Нет, вы там читайте дальше – актерская группа». На нас тренировались молодые режиссеры, но все разборы их этюдов, отрывков происходили при нас. Мы слушали все, что говорили Андрей Александрович Гончаров или Марк Анатольевич Захаров. Мы высиживали на занятиях в два раза больше, занимались не только актерским мастерством.

   Нельзя научить, как говорят, но можно научиться. Кто хотел научиться, тот все эти разборы немножко впитывал, и, если честно, мне это нравилось, я сразу начинала фантазировать, почему так, а не так. И за четыре года какое-то зернышко выросло. Коллеги мне иногда говорят: «Ну, Прокофьева, ты сама все сочинишь!» но я без режиссера не могу. Особенно, если это личность! Как Хейфец, как еще кто-то. Я с удовольствием иди за режиссером, но параллельно могу вместе с ним сочинить.

   Режиссер – это другая профессия, это еще умение организаторское, дипломатическое, психологические способности… А это очень трудно – я себя проверяла. Можно идти рядом с личностью, просто чуть-чуть с ним фонтанировать, быть соучастником. Марк Анатольевич даже этого не стыдился. В его спектаклях Абдулов очень много сочинял, Леонов в «Поминальной молитве»… В программках даже написано: «постановка и режиссура Марка Захарова при участии такого-то». Я очень люблю во всех работах быть соучастником, если позволяет режиссер. А если он мудрый, то позволяет…

   

              

Наверх

Контакты

По вопросам организации гастролей и работы ведущей

пишите на  work@prokofievaolga.ru

Актерское агентство "АРТКит"

+7 (916) 061 39 74 - Павел
+7 (985) 769 06 23 - Мария
+7 (964) 775 27 86 - Юлия